Что-то мне вчера не по себе было… Не засыпалось… Пошёл за комп, вывёл Высоцкого на наушники и почему-то задал в google имя и фамилию одноклассника. Когда мы были в седьмом классе, в параллельный пришёл новенький: Юрка. Красивый, интеллигентный мальчик, к тому же хороший гимнаст. Большинство девчонок тут же в него влюбилось по уши. Нам это нравилось не очень, но Юрка был парень что надо и быстро вошёл в нашу ребячью среду. В девятом мы с ним очень подружились. Потом десятый, выпускной. Мы с ним забрали мою девушку из дома. Юрка послушно тащил за нами охапку белых ромашек... Он поступил в севастопольское морское училище, и мы растерялись. Осенью восемьдесят пятого в Ташкенте - стук в дверь. На пороге стоял морской офицер-красавец. Капитан-лейтенант Юрка! Мы с ним выпили две бутылки водки и проболтали всю ночь. Утром я проводил его в аэропорт, и мы снова потерялись.Я уже пару раз его гугловал – безрезультатно. А тут коротенькое сообщение его дочери: умер ещё в 1998 году. Очень жалко Юрку. В постели крутился как шашлык. Года в голове перекатывал как камушки. Много же их собралось. Оказывается, я не такой уж и молодой, как себя чувствую (тьфу, тьфу, тьфу!).
В один из приездов в город детства Ангрен, где-то в середине восьмидесятых, мы с супругой и детьми ехали из гостей из квартала шесть с чем-то (возле сая) на автобусе к тёще. Был какой-то праздник и я, как и многие в автобусе, трезвым не был. Парень, сидевший рядом с водителем, поманил: - А мы тебя помним. - А я вас нет. - Так мы ещё салагами были. Пить будешь? - Ага. - Только стаканов нет. - Ничё. Причастились (грешным делом включая водителя). - A вам куда? - Туда-то. Припозднившиеся соседи удивлялись – по этой улице автобусы сроду не ходили. Пассажиры тоже удивлялись, но не возмущались. Ангрен - дело тонкое.
Ангрен
Глава 1.
Саша.
По дороге на работу проезжаю деревушки. Чисто немецкие, основательные. Везде убрано, цветы. Церкви. Мне ещё в детстве картинка из учебника истории в душу запала – вид на Триер – извилистые крыши, колокольни. Картинка чёрно-белая, а всё равно думал – не бывает такой красоты. Рано еду. На остановках детишки стайками. Школьный автобус ждут. Аккуратненькие, с пузатыми ранцами. В руках мобильники и эти самые ай-поды вертят. И компьютеры у них дома, и телевизоры, и чего только нет. А у нас зато ручки перьевые и чернильницы были. Сколько слёз мамы пролили, замывая чернильные пятна на наших вещичках. У этих самых чернил свойства были – научно не объяснить. Например, на новые брюки набрасываться. А еще ими было намного лучше на парте писать, чем позднее шариковыми ручками. Мы в четвёртом – пятом классах во вторую смену занимались. А в первую за нашими партами сидели перваши. Был у нас Костя Одиноков. Парты и учебники расписывал – Рублёв, да и только. Как-то пришла учительница от первашей. «Я, - говорит, - за эту парту посадить никого не могу. Боятся дети». На полном серьёзе. А наша клaссная: „Вы в его учебники загляните“. Та сдуру и заглянула. А что, думаете, только дети боятся? После перьевых пошли авторучки. Мы ими друг перед другом щеголяли, как сейчас мобильниками. В „Культтоварах“ гравировали свои имена. Я был Саша. Меня в Союзе только на работе в последнее время Александром Александровичем звали, а так Саша. А здесь не зовут. Жалко. Sаscha здесь отдельное имя. Еще за шариковые ручки гоняли. А перезаправлял их в Горбыткомбинате Виктор, брат моего одноклассника Сашки Гроо. Он выдавливал тонкой проволокой шарик и вгонял в стержень какую -то гадость. Ручки после этого карябали, и цвет был ужасный. И вообще с ними было не так хорошо импровизировать. Мы с Сашкой Назаровым купили ручки и пошли к нему. Его мама спросила:
- Ну что, ручку купил?
- Да.
- Дай попробую. Сашка дал. А мне шепчет: „Сейчас напишет: Сашка - дурак“. Мать его, прилежно высунув язык, долго что-то выводила. Потом с хитрющим видом передала листок нам. Там стояло: „Сашка - дурак“. И всё-таки настоящие ручки наши состояли из нескольких предметов: перо, сама ручка, чернильница и мешочек, сшитый мамой.
Глава 2.
Солома.
Мы приехали в Ангрен ранним летом шестьдесят первого в надежде на скорое получение жилья. Мечты сбылись, и уже к августу мы получили трёхкомнатную квартиру в седьмом квартале. Вечером при поддержке друзей отца переносили наш скромный скарб. Машины было не надо. В летнем кинотеатре „Ангрен“ как раз началось кино. Мальчишки кто припал к дверям (они тогда были с ламелями, и через щелки можно было что-то видеть), кто-то смотрел через забор (он поначалу был пониже – деревянные решётки заложили кирпичом позже), кто-то висел на близлежащих деревьях и столбах как виноград. Ну а самые мужественные сигали через забор или сидели на будке киномеханика. Я сразу влюбился в наш квартал. Да и как было не влюбиться: с одной стороны - кинотеатр, с другой - сквер, с третьей - нововыстроенная двадцатая школа и, наконец, поле. Улица Лахути была тогда чертой города. Отсюда были видны АХМЗ и Брикетка, пионерский лагерь „Салют“ (мы его называли „палаткой“, так как там вроде бы раньше был палаточный городок комсомольцев – первостроителей Ангрена), второй Саманный с его коричнево-розоватой школой номер двенадцать. Утром в воскресенье я вышел улицу. Полон двор детей. Девчонки уже построили лавочки из кирпичей и торговали песком и листиками мальвы. Пахло свежей стружкой. Мужики достраивали качели. Мы уже становились в очередь. Напротив меня стоял мальчишка с вихрами цвета соломы – Соломин Сашка. Друг мой незабываемый Солома. Матери его, жгучей брюнетке, кто-то позже дал народный рецепт, как из блондина сделать брюнета.Так что на летние каникулы Сашке голову брили и лысину натирали чесноком. Вонял он безбожно, голова покрывалась струпьями. K школе кустиками упрямо пробивались волосы соломенного цвета. Подошла наша очередь. И тут мальчишка побольше, звали его Андрей, Солому оттолкнул:„Я сказал, что качаться с ним не буду“. Он наклонился над качелями и сказал: „Ещё как будешь“. Я надавил на мой конец качелей, конечно же, без задних мыслей, другой конец дал ему по носу. Голосом пожарной сирены мать Андрея объявила, что я отпетый хулиган, и играть со мной никто не будет. „Мы будем!“, - в кустах подальше сидела группка пацанов, удивительно друг на друга похожих: рыжие волосы, конопатые, впрочем, я тоже был как мухомор. Они курили и играли в карты. Братья Пигаревы. Семья жила в доме, где позднее размещалась редакция „Ангренской правды“. Совсем справа, внизу. Отец пил по-чёрному. Мать продавала восковые венки и пила немножко меньше. Они попросили меня принести хлеба. Мы подружились. Наверное, этих людей никто уже не помнит. Пацаны были очень хулиганистые. Например, отбирали деньги у мальчишек, приходивших на детский сеанс в кинотеатр „Дружба“ по воскресеньям. Десять копеек получали мы от родителей. Соседский пацан Альберт, пряча, засунул деньги в рот и проглотил их. Мама его, тётя Соня, не придала этому значения, пока не вспомнила, что десять копеек дала ему двумя пятаками. С Соломой вечно случались истории. Чего стоили хотя бы его горения. Тогда были распространены чесучовые костюмчики. Они были как пухом покрыты. Сашка, как и мы все, был пироманом. Можно было забыть штаны надеть, но без спичек на улицу – не моги. Так что лёгкая вспышка и соломин характерный крик „АААААА!!!“ были для нашей округи явлением если не характерным, то и не столь редким. Соседка тётя Клара, женщина костлявая и бесцветная, таким же бесцветным голосом комментировала: „Вон, опять Соломин горит“. На поле за дорогой кто-то выпасал баранов и коров. Мы играли в футбол и в перерыве Солома со Славкой Панкратовым открыли знатный кизяк, огромный и свежий. Тут же поспорили на двадцать копеек, что Сашка его за один раз поднимет. Славка ревностно следил за выполнением правил – чтобы ни капельки на полу не осталось - в конце концов деньги на кону стояли немалые. Так что Соломе пришлось часть кизяка и в майку запихать. Спор был выигран, но мы, предатели, вместо того, чтобы победителю воздать должные почести, начали гундеть: „Ты воняешь“. Пришлось Сашке к близлежащему маленькому, но бурному арыку бежать, чтобы трусы и майку (других одёж мы летом не знали) состирнуть. Не прошло и трех минут. Сашкин характерный „ААААА…“. Бежит вдоль арыка. Трусы и майка уплыли. Пришлось у Славки в счёт честно выигранных двадцати копеек майку арендовать, чтобы, обвязавшись, до дому добежать.
Глава 3.
Детские забавы.
Покуривать начали рано: лет в шесть. Жил в нашем квартале Витя по прозвищу „мамсик“. Вот с ним и покуривали. Его девчата постарше, Валя и Наташа Ковалёвы, дочери нашего школьного завхоза, и Тома Исакова – сестра Коли-Помидора (позже военного лётчика) и застукали. А он уже и меня, мирно отсиживающегося в кустах, сдал. Отвели к родителям. Отец только спросил, где бычки сшибаем, a мама вообще ничего не сказала. У них, детей военного времени, отношение к курению было неэмоциональным. Матери наши работали на полутора ставках и на каникулах давали нам с Соломой по тридцать-сорок копеек. Ели мы с Сашкой в кафе „Чайка“. Идём, пиджачки нараспашку, в зубах по папироске, материмся. Вдруг Солома: “Ооооо! Мамка!!!“. Я папироску щелчком в кусты. Куда он – не знаю. Беседа прошла в дружественной обстановке, так как мы на расстояние обоняния не подошли. Стоим с подносами в очереди. Вдруг Солома хватает стакан киселя и выливает в карман. Папироску-то он туда сунул, а она и затлела. Сквер перед школой принадлежал нам. Мы там сажали и окапывали деревья, гоняли на великах. С участием старшеклассников был построен памятник героям-курсантам – место проведения линеек и приёма в пионеры. Там перед началом сеанса в летнем кинотеатре гуляли и целовались парочки - ребята в брюках-клёш и белых нейлоновых рубашках и девчата в платьицах – никаких джинсов. Но принадлежал-то парк нам, и мы без зазрения совести подглядывали за парочками из кустов. Мой дружок неплохо сымитировал мяукание мартовского кота. Девушка отстранилась от парня и с придыханием: „Фу, как этот кошак надоел“. Парень - сугубо ангренский - половинку кирпича - и в кусты на звук. Девушка игриво: „Ну что, попал?“ Из кустов: „Не-а“. Парень гнал нас до магазина в третьем квартале, где мы всё-таки благодаря отличным знаниям местности от него оторвались. Стройки, а их, понятное дело, в Ангрене хватало, были идеальным местом игр. Таких, как «войнушка», «казаки-разбойники», «пятнашки» и множество других. Игры требовали, конечно же, быстроты, силы, выносливости. Это как обычно. А вот условия, в которых они проводились (я бы сказал – более чем повышенной опасности), - еще и отличного владения телом, концентрации, глазомера. В дальнейшей жизни совсем даже не бесполезные качества. „Этапы большого пути“: детский садик на Хорезмской (там мы на шпаги спёрли всю дранку), первая пятиэтажка Ангрена на Чикрызова (писать с такой высоты нам до этого не приходилось), здание горисполкома, тридцать третья школа. А ещё подвалы. Мы с Витькой Губиным (старший брат его, Юрий, был позже спортивным функционером) забрались в подвал к дяде Ване Ковалёву (наш завхоз, отец Наташи, Вали и Толика-Тули). Мужик он был запасливый, так что мы его на солёные огурцы и помидоры раскулачили. Вот только темнота. Что там ещё в наличии, не видать. Я чиркаю спичку. Вспыхнувшая сера отлетает и попадает Витьке в глаз. Он ожесточённо трёт рукой. А в руке-то - солёный огурец! К воде нас тянуло как утят. Все лужи знали наперечёт. Возле старого базара был „четырёхугольный" бассейн. Уходили на целый день. Ни о каком режиме не было и речи. Гоняли как гончие – худые, ловкие, квадратные чубчики, выгоревшие от солнца. Когда от голода совсем невмоготу было, бежали на базар, собирали косточки от урюка. Долбали их камнями. Вкусно!Бегали на сай, пионерский лагерь „Салют“ (правда, там гоняли), на теплушку на ГРЭС, там же бассейн. Когда в шестьдесят пятом открыли бассейн „Чайка“, радости нашей не было предела. Качество воды порой было такое, что приобретённый тогда иммунитет до сих пор подавляет любую заразу одной левой. Одним из самых счастливых дней в моей жизни был день, когда родители мне велосипед купили. „Школьник“. Видимо, был завоз в „Культтовары“, и два моих друга получили точно такие же. Где мы на них только не были, как мы их только не ремонтировали. Ни один другой механизм таких ремонтов и смазываний не выдержал бы. Правда, была у „Школьника“ одна болезнь: что-то там не срабатывало, и звёздочка не входила в зацепление с колесом. Вот едет пацан на велике, вдруг начинает крутить педали со страшной силой и….. останавливается. Второй велик я получил в четвёртом классе. Взрослый! Вначале ездил „под рамку“, потом на рамке, не доставая до сиденьки. Говорят, идею казни „сажание на кол“ турки подсмотрели у пацанов, катающихся на взрослых великах. Всего было две модели, о достоинствах и недостатках которых мы могли спорить часами. „ПВЗ“ и „Урал“. Например у „Урала» был „лёгкий ход“ и „зыканый руль“, но „фуфловый багажник“. Я был человек великодушный и дал велосипед Валерке Шеремету - поучиться. Я бежал сзади, поддерживая велик за багажник. Валерка был просто прирождённый талант и уже скоро нарезал круги по двору самостоятельно. Я восстановил дыхание и потребовал, чтобы он возвращался к подъезду, что он незамедлительно сделал, со всего размаху вбацавшись в дверь. Как тормозить, я ему не показал. Так велик было жалко… А за чем мы только не ходили: за кисличкой, тюльпанами, орехами, тутовником, бояркой… А ишаки в наше время были… Мы на поле костры жгли, а рядом мирно паслись два полудиких ишака. На одного из них и взгромоздился переросток Валерка Спирин „Спиртэн“. На два года старше и две головы выше нас, он пытался всеми способами пустить ишака в галоп или хотя бы иноходью. Но это был всем ишакам ишак, и Валеркины усилия игнорировал с философским спокойствием. Пока самый маленький из нас – Сашка по кличке „Борис“ – не сунул ему (ишаку) тлеющую головню под хвост.Вот по телику показывают иногда, как ковбои диких мустангов объезжают. Салаги. И ковбои, и мустанги. По кварталам тогда ездил на бричке, запряжённой осликом, пожилой однорукий мужчина - „бабай“, иногда с женой. По-моему, они жили на ГРЭС. Он кричал зычным голосом: „Бутильки, бутильки покупаем!“. Мы тащили из дома бутылки и получали за них надувные шарики с пищалкой, шары на резинке или „жареный, пареный кукуруз“. Я его как-то спросил, где его рука. Он, кивнув в сторону ишака, сказал: „Вот он откусил“. Брррр…Потом я очень долго боялся ишаков. Наше далёкое небогатое детство. Телевизор был редкостью и принимал на самодельные антенны (мы одну у соседа спёрли и понаделали из трубок кучу поджигов и пчахалок) с шести до девяти программу на узбекском, а с девяти до двенадцати - на русском. Потом появилась московская программа. Правда, постоянно прерываемая заставкой „техническая неисправность на линии“. Электрические звонки были тоже редкостью. Первый такой установил наш одинокий сосед дядя Вася из однокомнатной квартиры. Сам. Мы становились в очередь перед звонком. К счастью дядя Вася дневал-ночевал дома редко, так что мы его не очень забибикали. Тем не менее, был ли это конгломерат из качества советских звонков (они к тому же функционировали напрямую от двухсот двадцати вольт, никаких трансформаторов) и мастерства дяди Васи, или этот дядя умышленно сманипулировал (менее вероятно, так как он, похоже, не понимал как синусоидальный ток по прямым проводам течёт), только однажды пластмассовая кнопка исчезла, а при надавливании на металлический стержень, скрытый под ней, одновременно со звонком било током. Теми же самыми двумястами двадцатью вольтами. Мы быстро к звонку охладели. У меня при первом же ударе током возникло видение (ooo, мессия!) – лучшей шутки над Сашкой Соломой было не придумать. Я, наверное, никогда так Соломе рад не был, как в тот день, когда он вернулся из отпуска. Я тут же ему о чуде бытовой техники поведал и призвал убедиться в этом воочию. Сашка загорелся. Но он был поменьше и до звонка, даже в прыжке, не доставал. Я – верный друг – вызвался его подсадить. Так я познакомился с законами протекания тока ещё до начала изучения физики.
Последний раз редактировалось Владимир Ли, 21.10.2011 в 11:48.
Классной у нас с первого по третий была Дина Николаевна Куприянова. С её сыном Толиком мы дружили. Он был изобретатель! Вершиной полёта его фантазии был одноместный вертолёт. Остов – толстая доска с сиденькой от велосипеда – стоял на веранде, выматывая Дине Николаевне последние нервы. Пропеллер должен был приводиться в движение резинкой. Большого выбора материалов не было. Венгерка. Помните, как пулечные рогатки делались? Венгерка тянулась из резинки от трусов (бедные мамы удивлялись, почему приходится так часто новые резинки вдевать). Это было настоящим искусством - нужной длины венгерку вытянуть. Толик уже подсчитал, сколько её надо. Я эту историю как-то моей супруге рассказал. Мы посмотрели друг на друга и вдруг начали смеяться до истерики. Обоим привиделась одна картина: Тoлик свой проект осуществил. Летит он по синему небу, a весь Ангрен на него взирает. Задрав головы с открытыми ртами и поддерживая одной рукой штаны. Трофим Васильевич(Трошка)– директор нашей школы – человек был сугубо положительный и нами глубоко уважаемый. Тут ни грамма иронии. Как масло масляное или сахар сахарный, человек он был человечный. Но ведь „nobody is perfect“. Смех его вызывал сомнения – а смех ли это. А ещё нервничал он очень. Он объяснял нам закон прибавочной стоимости, а мы ни черта не понимали. Он попытался нарисовать отрезок прямой, чтобы там часы рабочие расписать, но его „прямая“ даже близко прямую не напоминала. Руки от возбуждения дрожали. Мне 54. Когда я начал понимать, что не над всем, кажущемся смешным, надо смеяться? Зато, по равновесию в природе, горевать тоже не надо безгранично, a тем более по каждому поводу. На уроках чтения мы, конечно же, читали. Родную речь. Обычно вслух. Ну не так, как в школах корана, а по очереди. Солома прочитал: „Миклухо Маклай у папаусов“. Клянусь, до сих пор папуасов только папаусами и зову. А ещё мы читали по ролям. Был у нас в классе некий В. Гр. Мальчик непривлекательный, глаза разного цвета, одет небрежно. Чем Дина Николаевна руководствовалась, не знаю, но Гру досталась роль третьей девицы в „Сказке о царе Салтане“.Когда он фразу: „Кабы я была царица …я б … родила богатыря“ докончил, мы, мальчишки, хоть и маленькие, грязно заржали. Гр так боролся с составлением букв в слова и предложения, что смысла вначале не понял. Потом поднапрягся, врубился и как-то как будто хрюкнул. При этом у него из носа вылезла жирная сопля. Тут заржали и девчонки – тенором. Больше мы в этот день вслух не читали. Некоторое время спустя, помните походы классом в кино, мы были на прекрасной экранизации сказки в „Дружбе“. Остальные зрители не поняли, что смешного в эпизоде: „Кабы я была царица…“. Летом шестьдесят пятого родители сдали меня на один сезон в пионерлагерь „Салют“. Пионервожатой у нас была Анна Исаевна. Может быть, она детей и любила, но любовь эта была безответной. По глубокому убеждению пионервожатой, её отряд должен был быть лучшим во всём: маршировать, рапортовать, подметать… Меня выбрали командиром отряда. Так и маршировали на вечернюю линейку: впереди Анна Исаевна – циркуль в галстуке, потом я - маленький и головастый, потом остальные в сандалиях, протёртых на большом пальце. Я орал истошно: „Отряд имени! “, все: „Вали Котика! “ Я: „На торжественную линейку...эээ…ммм…“. Это был мой первый и последний сезон. А Анна Исаевна вдруг через некоторое время в нашей школе объявилась. Пионервожатой. Но я от неё уже прятался. Во втором классе к нам пришёл новенький – Сашка Назаров. Мы стали друзьями не разлей вода. Ночевали друг у друга. Более верного друга не бывает. Это не спасало от ожесточённой конкуренции. Кто быстрее проплывёт, глубже нырнёт, кто сильнее. Борьба шла с переменным успехом, но в одном я с ним конкурировать не мог: бег. Позже Назарчик стал хорошим спринтером. Бывшая жена его, Галина Назарова, стала олимпийской чемпионкой. Правда, всего один раз. У Сашки была маленькая чёрная собачонка, злющая. Мы пошли погулять. Сашка на меня поводок отпускал-перехватывал, отпускал-перехватывал. Не перехватил. Бежим. Я, собака, Сашка. Много лет спустя мы сидели в гостинице „Ташкент“. Сашка давным-давно жил в Москве, окончил центральный институт физкультуры, а в Ташкент приехал на соревнования. Вспоминали, как мы в Кизил-Олме залезли в старые китайские штольни и чуть не заблудились. То да сё. Столичные спортсмены слушали нас зачарованно. Для них мы были экзоты. Что-то типа йогов. Сашка рассказал эту историю и на полном серьёзе заявил: „Вы бы его тоже не догнали“. „Йошыкъ“. Это бессмертное творение русского правописания принадлежит перу моего двоюродного братишки Олега. Диктанты он писал на слух. А учительница перечёркивала красными чернилами неправильные буквы и ставила на полях палочки. Олежка прославился. Никто ни до, ни после него в слове „ёжик“ пять ошибок не делал. Костя Одиноков в сочинении на тему „Зима“ написал: „Птицы летают голодные как звери“. Гениально. Училка по русскому Мария Ивановна (по русскому и Мария Ивановна – не бывает) дала домашнее задание составить предложения с определёнными словами. Долго объясняла, что „заточали“ не от слова „точить“, а, например, в тюрьму. Сашка Назаров же написал: „Мы заточали ножи и пошли на них войной“. Марь Иванна юмора не поняла. Однажды Сашка Назаров с Мишкой Медведевым пошли за школу „один на один“. Сашка потребовал, чтобы Мишка шапку снял. Первым же ударом Сашка попал Мишке в голову и поломал кисть руки. Мишка в нокауте, Сашка корчится от боли, а кто-то из пацанов наставительно сказал:
„Не надо было Мишке шапку снимать“. Самое смешное в этом инциденте, что „за школой“ было прямо перед окнами директорской, и Сашке даже врать не пришлось нашему классному Анатолию Ивановичу, когда он с гипсом пришёл. Вот о ком бы я охотно узнал: Анатолий Иванович Абрамов. Мы были его первым классом, и он на родительском собрании застенчиво сказал: „Я же многим из вас в сыновья гожусь“. Прекрасный был учитель. В седьмом пришёл Юрка и ушёл Сашка. Они переехали, и Сашке пришлось пойти в двенадцатую школу. Как-то мы с ним „лазили по полю“. Вдруг Сашка с ужасом вспомнил, что сегодня же родительское собрание! Училка предупредила прийти с родителями, будет сам директор. „Сань, ну пошли…“. И мы попёрлись. Припозднились. Все уже сидели, и нам достались передние места. Родители торжественные. Девчата в отглаженных фартуках, мальчишки в белых рубашках. И мы, как были… В затёртых пиджачках, трикошках с пузырями на коленях и в стоптанных кедах. Училка нас взглядом Мамая окинула, а директор – лысенький старичок с шишкой на голове – как бы это сказать… Хорошо, что я русский знаю. Только на нём можно подобрать слова, выражающие любые оттенки чувств. Директор опупел. Детство действительно было счастливым. Но не безоблачным. Мой новонайденный старый друг написал: „ Мы были счастливы, не знаю, как те, что были рядом с нами“. Я не думаю, что мы кому-либо так досадили, чтобы он себя несчастным почувствовал. Разве что в первый момент. В пятом классе нас стало трое друзей-Сашек. Пришёл новенький – Сашка Ш. Высокий, симпатичный, спортивный. Только вот ученик он был неважный. Уроки не учил, учителям дерзил. Одно время я, как отличник, его „подтягивал“. Чаще всего в отведённое для этого время мы играли в лянгу, где не я его, а он меня подтягивал. Однажды на уроке географии Сашка получил за раз две двойки. После занятий мы, как всегда, вышли из школы втроём. Сашка сказал, что дома будет втык. По-моему, он не был подавлен или двойками особенно впечатлён. Он был как всегда. Мы, трое Сашек, разошлись по домам. А утром сёстры Шедель, учившиеся в нашем классе и жившие с Сашкой в одном дворе, принесли страшную весть. Сашка Ш. повесился. В девяносто первом, прощаясь с Союзом, прощались с Ангреном, с могилами. Зашёл и к Сашке. Мне было тридцать пять. Семья, дети. Позади учёба в институте, работа на авиационном заводе. Впереди новый мир. А он так и остался в пионерском галстуке. В тот нелепый страшный день всё шло как по лезвию ножа. Мне кажется, одно слово, один жест могли изменить роковой ход. Их не было.
Глава 5
Искусство
В шестьдесят седьмом в нашем квартале появилась новая семья - Романовы. Сережка был года на два старше меня. Совсем неважный ученик, но манерами обладал действительно царскими. Кроме того, он был приятен на лицо и со вкусом одевался. Так что вскоре превратился в локального сердцееда. Прозвище получил „Бельтрам“ – что-то созвучное было в „Фантомасе“. Мы с ним часто гуляли, и он рассказывал удивительные истории. До сих пор не пойму, откуда он их брал. Неужели выдумывал? Тогда я соприкоснулся с божьим даром. Потом присоединился Сашка Балай, с которым мы учились играть на гитаре, чем доводили мирных жителей до бешенства, так как одну и ту же мелодию могли играть часами (в две гитары и громко). Сначала научились паре аккордов на семиструнной. Тянули гнусаво: „Тише, люди, ради бога, тише. Голуби целуются на крыше…“. Старшеклассники: Женя Галкин, Игорь Андриенко (позже соло-гитара у „Гномов“), Иноземцев (у его младшего брата подсмотрели первые аккорды на шестиструнке - „Город солнца“). Играли они по тем временам вполне порядочно, и, конечно же, не было более уважаемых нами людей. И не только нами – играющий на гитаре вырастал у девчат сразу на две головы, а если к этому ещё и что-то по меньшей мере промычать мог… Как-то раз родственник одноклассника Валерки Никитина, Виктор Рамэ, спросил, не хотели бы мы за вскрышной разрез, где он работал, поиграть. Мы хотели. В воскресенье поехали в соцгород, в „Горняк“, где нас представили какому-то мужику. Не помню, кем он был, но фамилия его была Хрусталёв. Он нас послушал и постановил: „Пoйдёт. Выдать музыкальный инструмент“. Много инструмента не было: две гитары, микрофон. Кое-что было в школе, остальное собирали с миру по нитке. Репетировали у нас, по воскресеньям. Виктор пел: „Эй, ямщик, гони, брат, к яру…“. Приходили Лена и Слава. Других забыл. Как-то появился парень. Звали Карпач. Он принёс песню „Нивы сжаты, рощи голы“ на стихи Есенина. В дальнейшем она стала нашей визитной карточкой. Первое выступление было в Горняке по случаю двадцать третьего февраля 1971 года. Пока шла торжественная часть, молоденькая официантка соорудила нам стол. Мы, конечно же, показали, что мы мужики крутые, и хряпнули. Когда ветераны вошли в банкетный зал, мы заиграли. Оказывается, гитары от перепада температур расстроились, кожа на барабанах растянулась. Да и мы готовенькие. В общем, „кони пьяны, хлопцы запряжёны“. Ветераны – народ не пугливый, но и их проняло. А ещё мои родители хотели, чтобы я играл на классическом музыкальном инструменте. Кто-то продавал аккордеон, и родители договорились, что возьмут его для начала посмотреть, проявлю ли я интерес. Это был монстр-аккордеон. Красный, блестящий. Полная клавиатура. Вечером родители куда-то ушли, и я, преодолевая благоговейный страх, взвалил его на колени. Оказалось, с ним вполне можно было договориться. Я попробовал правой рукой, потом левой. Попереключал регистры. Нашёл подходящий и запел. Потом постучались родители. На следующий день аккордеон исчез. Пару лет спустя я подслушал разговор родителей с друзьями. Оказывается, они ещё с улицы услышали мой сольный концерт (сольный, потому как даже мартовские кошаки сразу признали меня первой скрипкой и стыдливо притихли). Моих друзей с боем сдавали в музыкальные школы, нанимали репетиторов. А мне ни фига. „Зато у него по арифметике одни пятёрки…“. В середине шестидесятых на улице Комсомольской была изостудия. Глядя со стороны „третьего магазина“ - в подвале дома, за левым из напротив стоящих детсадиков. Мой отец самоучкой очень хорошо рисовал и писал маслом. Вот он меня туда и сдал. Как сейчас помню запах масляных красок. Повсюду мольберты, бумага, карандаши, гипс. Карандаши точились острейшим сапожным ножом – моё любимое занятие. Руководитель изостудии писал тогда картину о первобытных людях. Она стояла в прихожей. Вообще-то группа состояла из взрослых, и я там был один салажонок. Принят по настоятельной просьбе отца. Занимались по воскресеньям с одиннадцати до часу. Пацаны на коньках по асфальту, а я с папкой в изостудию. Хватило меня ненадолго. Руководитель сказал отцу: „У Саши есть способности, но он ещё маленький. Пусть подрастёт. Может, ещё сам придёт“. Имени его я не помню. Сколько их тогда было – учителей-подвижников. Просто за зарплату так не работают. Начало семидесятых было особенным периодом в истории Ангрена. Тешик-Таш, Соцгород, да и другие районы переезжали в Новый город. Со своими устоями, кумирами (легендарный Гриша М.), прекрасными девчатами (красавицы Эльвира и Оля Л.). Ничего не оставалось, как друг к другу притираться. Mы в своей школе, как и во многих других, организовали ВИА. Играли неважно, но громко. Раз на репетиции появился парень в мохнатой шапке. Он рассказал, что сам из соцгородских, тоже играет в группе - на ГРЭСе. Показал пару ходов из репетируемой ими к конкурсу песни „Кoмиссары“. Потом пришёл наш учитель пения и потребовал, чтобы парень шапку снял. Тот отказался и ушёл. Позже мы с ним поиграли. Звали его Эдик Дадамьянц.
